В статье «Почему дополнительное образование эффективнее репетиторства, и кто выигрывает от внешкольных занятий» были представлены результаты исследования НИУ ВШЭ, доказывающие бОльшую пользу от посещения кружков и секций по сравнению с репетиторством. Правда, для определенных категорий учащихся. Тему продолжил первый зампред комитета Госдумы по высшему образованию и науке Олег Смолин: по его мнению, репетиторство – вредное явление, причина распространения которого связана с введением ОГЭ и ЕГЭ. На этот раз к обсуждению актуальной проблемы мы пригласили директора Центра экономики непрерывного образования ИПЭИ РАНХиГС Татьяну Клячко. Ее позиция интересна тем, что, в отличие от героев предыдущих публикаций, она обращает внимание прежде всего на положительные стороны репетиторства, опровергая расхожий тезис о чистом натаскивании, и анализирует его возможные альтернативы.
«Тогда» и «сейчас»: общее и различия
Если мы обратимся к опыту советской школы, то там существовало понятие «отстающий ученик». Учитель должен был с такими учениками заниматься после уроков. Сегодня такие дополнительные занятия почти нигде не проводятся из-за дефицита учителей и как следствие – их большой нагрузки. Кроме того, была распространена практика, когда сильные ученики помогали неуспевающим. Учителя координировали такую помощь, и это было полезно для обеих сторон, потому что, объясняя своему однокласснику материал по тому или иному предмету, хорошо успевающий школьник тоже чему-то учился. Сегодня, если педагог попробует организовать такие занятия, то немедленно в школу придут родители и начнут защищать права своего ребенка, который и так перегружен, он посещает кружки и секции после 6–7 уроков. То есть и эта традиция ушла в прошлое. А ведь это было самое, что ни на есть репетиторство, только его никто так не называл.
Но и в советское время процветало репетиторство в современном понимании, в основном, за год-полтора до поступления в вуз. Даже учащиеся физико-математических классов, занимавшиеся дополнительно в заочной математической школе, все равно вынуждены были нанимать репетиторов, причем из того вуза, в который они собирались поступать, если этот вуз считался хорошим. Были даже так называемые «фабрики репетиторов», в которых занимались большие группы ребят, и занятия там вели известные люди, которые давали очень хорошие знания (например, в Москве это был Севашинский): у него дома в период подготовительной страды к вступительным экзаменам в вузы в каждой комнате сидело по несколько групп, которым он давал задания, потом проверял, объяснял. Ну и все знали: если абитуриент идёт от Севашинского, значит, математику он знает на «отлично». Была такая же «фабрика» по физике. Моя сестра, которая в начале 1970-х поступала в МИСИ, занималась по физике именно у такого репетитора, но его фамилию я уже не помню.
Но самая смешная причина, по которой нам сегодня кажется, что репетиторства в СССР было мало, заключается в том, что в вуз сразу после школы поступало от силы 12–15% от когорты детей, пришедших в первый класс. И, в основном, это были дети интеллигенции. А 65–70% после восьмилетки уходили в ПТУ. Для них были другие механизмы попадания в вузы – через рабфак, куда принимали рабочих и отслуживших в армии юношей, льготы для ребят из села.
Эти льготы предоставлялись для поступления, особенно в педагогические, инженерные, аграрные вузы – по аналогии с современным целевым приемом. У большинства советских родителей была мечта, чтобы ребенок поступил в вуз, поэтому, когда в России было введено платное высшее образование, то контингент студентов стал расти как на дрожжах: в 2010-х уже 45% из поступивших 11 лет назад в первый класс доходило до вуза. Потом с этим началась борьба, псевдовузы и их многочисленные филиалы стали закрывать.
В последние годы поступить в высшую школу стало значительно труднее, чем раньше, даже на платной основе, поэтому растет и репетиторство, и льготы по поступлению для определенных категорий граждан.
Финский опыт
В наше время отстающий ребенок, не получающий помощи ни от учителя, ни от своих сверстников, продолжает плохо учиться. Если он занимается спортом, тренер может договориться с учителем, чтобы ему поставили тройку. Посещение организаций дополнительного образования нередко позволяет повысить мотивацию такого ребенка к учебе, пробудить любознательность, воспитать самодисциплину, силу воли, трудолюбие. Но без помощи ему все равно трудно восполнить пробелы в знаниях.
По опросам ЦЭНО РАНХиГС, 65% родителей каждодневно помогают детям выполнять домашние задания, а вот 35% родителей этого не делают. Эти родители разбиваются на 2 группы: 1 группа совершенно не интересуется учебой своих детей, эти родители не читают и, как правило, их образ жизни далек от желаемого. 2-ая группа – это родители, которые заняты, но хотят, чтобы дети хорошо учились – они нанимают репетиторов, т.е. обращаются к услугам профессионалов и платят за это деньги.
Если обратиться к зарубежному опыту, то образцом во многом может служить финская школа, где особое внимание уделяется слабоуспевающим детям. И там учитель, например, может в каникулы заниматься с ребенком, развивая правое полушарие его мозга, которое отвечает за образное мышление, если ребенок отстает по гуманитарным предметам. Или левое полушарие, отвечающее за рациональное мышление, если ученик испытывает трудности по математике или физике. И это происходит в условиях массовой школы, где учитель работает на одну ставку, без перегрузок, в отличие от большинства российских педагогов.
Поэтому в нашем случае функцию развития, если повезет, выполняет репетитор.
Какие проблемы решают репетиторы?
Я не могу согласиться с глубоко уважаемым мною Олегом Николаевичем Смолиным, что репетиторство сводится только к натаскиванию и решению шаблонных задач.
Несколько примеров или, как теперь говорят, кейсов из моей жизни. Лет 14–15 назад мой водитель – у меня водитель женщина – попросила меня позаниматься математикой с ее сыном, который заканчивал 9-й класс. Тогда ОГЭ только вводился, и она страшно по этому поводу нервничала. И вот у меня дома появилось явно озорное существо с шапкой огненно рыжих волос. Через 2 занятия стало ясно, что математику он не знает от слова «совсем», с трудом может числа складывать. А учился он в некоем экспериментальном классе (тогда это было модно). И мне надо было курс всей школы по математике пройти с ним за полгода. Тогда я попросила его маму все же договориться в школе, чтобы с ним хотя бы 2 раза в неделю занималась учительница, я буду ей за это платить (мама не могла себе это позволить), а заниматься с ее сыном стану в выходные. Через неделю мы получили бунт: ребенок ни за что не хотел заниматься с учительницей. С трудом от него добились: «Татьяна Львовна мне объясняет, ей можно сказать, что я не понимаю, она снова объяснит, а училка только требует, чтобы я запоминал и делал, как она сказала, а я не могу запомнить». Пришлось и на неделе раза 2 с ним еще заниматься. ОГЭ он сдал, но из школы ушел в колледж. Там уже была своя история: родители деньги собирали, чтобы по общеобразовательным предметам ребята на экзаменах получали «нормальные», как родители считали, оценки.
Второй жизненный пример. У моей подруги была проблема с внучкой: учитель математики считал, что «математика – это не ее», и она стала отчаянно бояться этого предмета. И тогда был найден репетитор, которая за два-три урока сняла у нее страх сделать ошибку. Кстати, этот репетитор готовила олимпиадников. После этого ребенок занимался уже с обычным репетитором и спокойно сдал ЕГЭ на высокие баллы, теперь учится в вузе, где математика вполне востребована. Так что не всегда репетиторство сводится к натаскиванию, в каких-то случаях оно решает сложные психологические проблемы, дополняя школу и компенсируя ее пробелы.
Еще одна история, которая в своё время произвела на меня очень сильное впечатление. Однажды наша знакомая обратилась к моей сестре с просьбой позаниматься с ее дочкой-второклассницей, которая стала получать двойки по математике (что-то у меня все истории про математику). Было это в далекие советские времена. Сестра согласилась, но первые занятия были абсолютно безрезультатными: ребенок ничего не понимал. Подключился мой папа, профессор МФТИ, который прекрасно знал математику и физику и хорошо объяснял. Но и его попытки ни к чему не привели. Ребёнок смотрел на него затравленным взглядом и не мог решить ни одной задачи. И тут моей сестре каким-то чудом пришла в голову мысль. Она спросила девочку: «Ты в магазин ходишь? Мама тебя в магазин отправляет?» Оказалось, что девочка сама ходит в магазин за продуктами, потому что мама целый день на работе. И тут моя сестра перевела все задачки в деньги. Скорость, с которой ребёнок в уме решал эти задачи, была поразительна.
Потому что для неё пять коров или два бассейна – это были абстракции, а 20 или 50 копеек – это были те деньги, с которыми она каждый день имела дело. И она не могла их потерять, не так потратить, потому что она за это отвечала.
Словом, когда все задачи были переведены в денежную форму, у девочки не осталось никаких проблем с их решением. Потом потихоньку вернули её в обычное школьное русло с коровами и бассейнами. Учитель этого, скорее всего, никогда бы не сделал, хотя это была, как теперь многие думают, «замечательная советская школа». Не делает этого и современная школа.
Парадоксы общественного мнения
В нынешних реалиях репетиторство прочно вошло в нашу жизнь не только из-за перегрузок учителей, отсутствия индивидуального подхода в массовой школе, но и в силу представлений многих родителей, стремящихся соответствовать каким-то общепринятым нормам, быть «не хуже других».
А дальше надо говорить об асимметрии информации, о том, что родители не всегда могут выбрать квалифицированного репетитора, получая в итоге то самое «натаскивание». После этого мы с вами будем говорить, что в Москве средний балл ЕГЭ по таким-то предметам при поступлении в вуз будет 73, по другим предметам будет 85, по третьим – 90. Зато в каком-нибудь провинциальном городе – нередко немногим больше 40, что соответствует тройке с минусом по пятибалльной шкале и чуть выше минимального порогового значения, установленного для поступления в вуз. Поэтому репетиторство распространено, в основном, в двух наших столицах и мегаполисах, в провинции услуги платных преподавателей востребованы в основном теми, кто собирается поступать в лучшие вузы своего региона или в вузы других – более развитых – субъектов федерации.
И надо понимать, что как только мы отменим ЕГЭ, чего добиваются его противники, мы информации по баллам абитуриентов уже никогда не получим. А судить о качестве образования выпускников школ по числу, скажем, золотых медалистов крайне сомнительно, поскольку часто их количество зашкаливало в регионах с большими проблемами в образовании. Причина – в субъективных и непрозрачных критериях оценивания, что невозможно в случае с ЕГЭ. Помню, как много лет назад директор одной сельской школы мне сказал: «Меня здесь все знают и все заранее мне говорят, чтобы я постарался, поскольку детям нужны хорошие оценки, чтобы в вуз поступать. Да, я и сам это знаю, мне же здесь жить…»
В то же время может показаться странным, но, по опросам ЦЭНО РАНХиГС, 86–87% родителей считает, что школа полностью справляется со своими обязанностями. С одной лишь поправкой – речь идет о школе, которую посещает ребенок респондента. А если спросить родителей про систему школьного образования в целом, то большинство скажет, что с ней все плохо. Потому что так о школе пишут в СМИ и социальных сетях, говорит телевизор. А вот для своего ребёнка они – родители – выбрали хорошую школу, и у них все с образованием в порядке. Серьезное недовольство школой, учителями высказывают не более 3% респондентов, еще процентов 12% недовольны материальными условиями в школе, и такие цифры повторяются из года в год.
Прогнозы и открытые вопросы
Можно ли вообще искоренить репетиторство как платную услугу, передав функции частных преподавателей с их индивидуальным подходом полностью школе? Или пока такое оказалось возможным только в Финляндии?
Все это крайне сложно. Дело в том, что мир поменялся кардинально, и в последние годы повсеместно отмечается большой дефицит учителей, в том числе и в благополучных европейских странах.
Потому что педагогическая работа – тяжёлая, ответственная и, кстати, не очень хорошо оплачиваемая по западным меркам – 75–80% от зарплаты специалистов с высшим образованием. Кстати, в Советском Союзе учитель получал примерно 75% от зарплаты квалифицированного рабочего.
Поэтому ситуация в образовании имеет очень сложные социальные корни, и решение назревших здесь проблем тоже не будет простым и быстрым.
И мы не можем в одночасье перевести все крупные образовательные школы в малокомплектные, чтобы обеспечить детям персонализированный подход в условиях небольших классов. При этом большая иллюзия, что работать в небольших классах учителю легче. А вопрос оптимального по размеру класса до сих пор не решен нигде в мире. И думаю, что для разных предметов и для разных детей он будет разным. Я училась до 9 класса в самой обычной школе, нас в классе было 36 душ, но у наших учителей не было проблем ни с дисциплиной, ни с успеваемостью, хотя легкими детьми нас вряд ли можно было назвать. А после восьмилетки училась в физмат классе, там нас было 30 человек, учительнице русского и литературы с нами было очень нелегко, мы ее отчаянно доводили, а учительницу истории обожали, готовы были дополнительно заниматься ее предметом, лишь бы ее порадовать. А ведь все мы были «повернуты» на математике и физике, казалось бы, гуманитарные дисциплины нас не должны были увлекать.
Есть такой термин, как «экономия от масштаба»: если у вас большая фабрика и вы выпускаете много продукции, единица этой продукции дешевле, чем на маленьком производстве. Этим объясняется оптимизация образовательной сети, укрупнение школ, и это тоже общемировая тенденция.
Но все эти проблемы, все наши дискуссии про ОГЭ-ЕГЭ и репетиторов, про массовую школу и персонифицированное обучение очень скоро потеряют свою актуальность, а с ней и накал. Призрак бродит по Европе и не только по ней – призрак искусственного интеллекта. Да, он еще не вошел в полную силу, этот ИИ, но, как сказал Александр Аузан – декан экономфака МГУ – высшее образование в его современном виде ИИ уже разрушает. Думаю, что ИИ разрушает все современное образование и все известные нам формы проверки знаний, и дети это очень скоро поймут.
А наши громкие споры по «уходящей натуре» показывают, что мы не готовы встретиться с этим призраком лицом к лицу, хотя он уже стоит на пороге…И, следовательно, кризис образования мы тоже не готовы встретить, не говоря уже о том, чтобы предотвратить.
