Директор Центра экономики непрерывного образования ИПЭИ РАНХиГС Татьяна Клячко занимается исследованиями в области высшего образования, в том числе изучением тех факторов, которые влияют на его развитие. Одним из таких факторов, безусловно, является ЕГЭ, баллы которого стали своеобразной валютой. Чем их больше, тем больше шансов у абитуриентов поступить в вуз мечты. Но в то же время от семей абитуриентов требуются вложения в подготовку к этому экзамену с высокими ставками, от результатов которого в определенной степени зависит будущая карьера. При этом надо понимать, что даже на платной основе в ряд топовых вузов можно попасть только с высокими баллами Единого экзамена.

А то, что без услуг репетиторов не обойтись для успешной сдачи ЕГЭ – это уже аксиома, потому что даже руководитель Рособрнадзора Анзор Музаев в своем недавнем интервью «Ведомостям» признался, что его дети готовились к поступлению в вуз с помощью репетиторов.

Тем не менее цена ЕГЭ растет с каждым годом, и возникает вопрос: что нас ждет дальше при такой динамике роста? С этого и начался наш разговор с Татьяной Клячко, которая недавно представила свой доклад на очередном семинаре РАНХиГС. В нем было затронуто много важных вопросов, касающихся реформирования профессионального образования и прогнозов его развития. Эти темы также стали предметом обсуждения в интервью «Вестям образования».

ЕГЭ не роскошь, а средство передвижения?

– Татьяна Львовна, по данным, которые циркулируют в СМИ и которые Вы процитировали в своем докладе, в России подготовка к ЕГЭ взлетела в цене – теперь за один предмет она может стоить до 450 тыс. рублей в год. Насколько это реальная цифра?

– Да, это расчеты коллег из НИУ ВШЭ. Но я их привожу с большими оговорками. Они весьма условны. Авторы исходят из того, что с репетиторами выпускники школ занимаются два года (10-й и 11-й классы), то есть примерно 87 рабочих недель. При интенсивности два раза в неделю получаем 174 занятия по предмету. Средняя стоимость занятия сегодня – около 2500 рублей. Это и дает приведенные выше затраты на подготовку к ЕГЭ. Но это только одна из, скажем так, моделей и касается она подготовки в очень немногие ведущие вузы. Наши исследования (а мы регулярно опрашиваем студентов высших учебных заведений касательно их подготовки к Единому экзамену) показывают, что к услугам репетиторов прибегает примерно 2/3 тех, кто поступает в вузы, при этом по одним предметам ребята занимаются индивидуально, по другим в группе, ходят на вузовские подготовительные курсы, учатся на онлайн-курсах. Цены на услуги репетиторов очень разные. Многое зависит от региона и даже города, от занятий индивидуальных или групповых, очных или дистанционных.

Как следует из того, что я сказала, 450 тыс. рублей в год – это примерные деньги за подготовку за подготовку по одному предмету в престижные московские вузы. Но даже для Москвы они очень усредненные: можно потратить и больше, и меньше. Проблема с репетиторами в другом: многие родители и абитуриенты не могут оценить качество тех услуг, которые им предлагает тот или иной педагог. Коллеги из Вышки указывают, что «высокая стоимость репетиторских услуг не всегда означает высокий уровень преподавания». Это называется асимметрией информации. Можно потратить большие деньги и не получить желаемый результат. Кроме того, приведенные расчёты не учитывают, как меняется с развитием технологий ландшафт репетиторских услуг, потому что абитуриент из Москвы теперь может заниматься с репетиторами из Ярославля или Казани или любого другого российского города. И их цены, как правило, будут значительно ниже, чем в Москве и Санкт-Петербурге. Поэтому все нынешние страшилки по ценам нуждаются в весьма и весьма серьёзной проверке.

– В Вашем исследовании представлены региональные системы высшего образования с точки зрения их мощности, то есть разнообразия тех специальностей и направлений подготовки, которые они могут предложить абитуриентам. Выводы получились закономерные и вполне ожидаемые: наибольшим разнообразием отличаются системы высшего образования в Москве, в Санкт-Петербурге, а по другим регионам идёт довольно заметное уменьшение числа реализуемых вузами специальностей и направлений подготовки.

– Да, причина – в нехватке преподавательских кадров и материальной базы, стоимость которой особенно высока при подготовке инженеров, физиков, химиков, биологов (нужны научно-учебные лаборатории, правда, теперь можно опыты и на компьютерах проводить – симуляторы созданы, но это пока не очень распространено). Так называемая образовательная миграция как раз связана с тем, что во многих региональных вузах просто отсутствуют те направления подготовки и специальности, которые есть в вузах других регионов.

В целом по России в 2025 году в бакалавриате реализовывалось 189 направлений подготовки, 106 специальностей в специалитете.

В Москве прием шел в 2025 г. по 169 направлениям подготовки в бакалавриате, в Санкт-Петербурге – по 165, в Краснодарском крае – по 111, Что касается специальностей (5-тилетняя подготовка), то мы видим снижение их числа – от 87 в Москве до 29 в Краснодарском крае. Поэтому думается, что при переходе на новую национальную систему высшего образования 4-хлетняя подготовка все же будет доминировать. Переход всех программ на специалитет, как иногда предлагают, далеко не всегда будет восприниматься в регионах как благо.

Я выбрала для показа те регионы, которые стягивают большинство приезжающих абитуриентов, потому что здесь, как правило, есть либо исследовательские, либо федеральные университеты, а в некоторых регионах и те, и другие.

Следует отметить, что разнообразие реализуемых программ на заочной форме обучения в госвузах существенно ниже, чем на очной, а в частных вузах несмотря на то, что их число растет, количество реализуемых ими направлений подготовки и специальностей пока сильно отстает от государственных.

– В 2027 году планируется переход на новую систему высшего образования. Какие перемены нас ожидают?

– В настоящее время идёт работа по преобразованию 58 укрупнённых групп направлений подготовки и специальностей в 25 УГС. (мы от укрупненных групп направлений подготовки и специальностей – УГНС – переходим к укрупненным группам специальностей). Что мы получим на выходе – не известно, рабочие группы только созданы. При этом вводится пять новых специальностей: проектирование, производство и эксплуатация беспилотных систем, Проектирование и эксплуатация высокоскоростных магистралей, Аддитивные технологии, Промышленная робототехника, Биоэкономика.

В связи с этим уже начались проблемы: металлурги, например, просят не убирать специальность Металлургия, кто-то еще что-то попросит. Словом, итог этой работы сложно предсказать. Но понятно, что сопоставлять прежние потоки абитуриентов и новые будет трудно. Нелегко будет и определить, что повлияло на изменения. Например, бюджетные места будут перераспределены в пользу новых специальностей – соответственно, выиграют вузы, которые по этим специальностям получат контрольные цифры приема, потоки абитуриентов изменятся, но как это повлияет на региональные системы высшего образования, на качество подготовки – вот вопрос.

Образовательная миграция: причины и риски

– В своем докладе Вы говорили о концентрации образования в столичных городах и городах-миллионниках, из-за чего происходит образовательная миграция. В чем Вам видятся риски такого движения?

– Один из главных рисков, как считается, заключается в том, что после окончания вузов, в которые студенты приехали из других регионов, ребята очень часто в них и остаются, а на малую родину, где требуются специалисты, они не возвращаются. И возникает дилемма: либо мы боремся с этой общемировой тенденцией, либо мы понимаем, что есть вполне понятная закономерность: молодежь будет закрепляться в тех регионах, где растет экономическая мощность. При этом выпускники вузов нередко едут в регионы, где зарплаты ниже, чем в регионе, где они учились. Но их странный (иногда говорят – аномальный) на первый взгляд выбор продиктован тем, что, во-первых, там, куда они едут, есть рабочие места, которые их привлекают, во-вторых, имеются перспективы карьерного и профессионального роста в связи с экономическим развитием, с культурным разнообразием, социальным окружением. То есть мы в настоящее время сталкиваемся с тем, что, строя образовательную политику, нужно учитывать экономические, культурные, социальные, включая образовательные, пространства российских регионов.

– Видите ли Вы выход в региональной специализации образования?

– Можно идти разными путями. Есть базовые вещи: например, обучая педагогов в каком-то одном регионе, вы не получите хорошего результата. А если у вас металлургия сосредоточена в Липецкой или Челябинской областях, то там можно и нужно создавать соответствующие индустриально-образовательные центры, которые будут работать на металлургическую промышленность.

Почему нужны частные вузы?

– Ещё одна из тенденций, о которой Вы упомянули ранее – малая мощность частных вузов. В чём здесь кроется опасность?

– Частные вузы либо заполняют те лакуны, по которым не работает государственный сектор, либо они развиваются там, где просто требуются небольшие ресурсы. Например, инженерных негосударственных вузов мало, потому что там нужна серьезная учебно-лабораторная база, хотя за рубежом есть очень сильные частные технические вузы, в которые вкладываются различные инвесторы. При этом значение матбазы в развитии инженерных вузов в связи с возможностью компьютерной симуляции снижается. Но у нас это пока еще не прижилось. А вот частные вузы для обучения психологов, менеджеров, искусствоведов легче создавать и развивать, для этого не требуется больших вложений. Да, по социально-гуманитарным специальностям и направлениям подготовки учат и в государственных вузах, но за счет частных расширяется выбор абитуриентов. Число частных вузов растет, но неравномерно по регионам: например, в Костромской области или в Республике Карелия нет вообще ни одного. Это связано с тем, что или потребности общества в высшем образовании здесь покрываются за счет государственных вузов, или отсутствуют люди, готовые взять на себя организацию высшего учебного заведения, и платежеспособность населения низкая, а способные платить за высшее образование уезжают в другие регионы.

Ограничения на платное образование: иллюзия порядка?

– В прошлом году был принят закон, устанавливающий ограничения на платное образование и в госвузах, и в частных: для поступающих на гуманитарные, экономические, управленческие специальности и направления подготовки с результатами ЕГЭ не ниже 50 баллов. Это 10% направлений подготовки, по данным Минобрнауки. Можно ли это объяснить борьбой за качество образования?

– А кто будет отвечать за инженера, поступившего в технический вуз с низкими баллами? (см. таблицу ниже). Мы видим, что средний минимальный балл ЕГЭ поступающих на договорной основе на специальности «Физика», «Химия», «Радиофизика»– составляет менее 50 баллов. По Москве и Санкт-Петербургу баллы немногим выше, по Республике Татарстан – ситуация хуже. На некоторые специальности – например, радиофизика в московские и петербургские вузы вообще не было приема даже на бюджет, в Татарстане аналогичная ситуация сложилась с набором на специальность «Химия, физика и механика материалов».

В то же время, когда вуз вынужденно зарабатывает на слабых студентах – это, по-моему, очень плохо. Вуз тащит двоечников и троечников, не отсеивает их, запрещает преподавателям ставить те оценки, которых они заслуживают, потому что с этими оценками их надо отчислять. А в результате мы получаем недоучек – гуманитариев или инженеров. Дай Бог, если они пойдут работать туда, где это не будет представлять угрозы для окружающих. Правда, последствия этих угроз разные. Из-за слабого экономиста или менеджера может разориться какой-то бизнес (работники останутся без зарплаты, поставщики попадут в сложное положение и т.п.), а по вине не очень квалифицированного инженера может произойти авария с тяжелыми последствиями.

Но проблему нельзя решать наполовину. Запретили брать на платное обучение слабых абитуриентов, но возникает вопрос: а куда пойдут не поступившие на экономические или гуманитарные специальности из-за введенных ограничений?

В технические вузы они не пойдут, они на инженерные или естественные науки не ориентированы. Соответственно, они пойдут в систему СПО на ту же или близкую специальность (например, на бухгалтера), и станут специалистами среднего звена. Хорошее у них будет образование или не очень, мы не знаем, да? Но если они захотят продолжить свое образование в вузе, то поступят, скорее всего, на заочное, а оно в большинстве своем платное. Прием на платное образование по ряду специальностей, как мы уже говорили, хотят ограничить, и мы попадаем в такой незамысловатый порочный круг. С одной стороны, у нас есть иллюзия наведения порядка, с другой, в реальности, скорее всего, это будет именно иллюзия, если не увеличение беспорядка.

– Но то же самое происходит и с бюджетными направлениями, куда поступают абитуриенты с низкими баллами. Их тоже «тащат», и боятся отчислять, потому что нормативно-подушевое финансирование работает в логике «деньги следуют за студентом».

– Происходит. Но по инженерным специальностям отсев студентов бюджетных отделений составляет в последние годы примерно 30%, поскольку там тяжело учиться, а по социально-гуманитарным – 10–15%. Здесь проблема другая – вуз пытается слабого студента учить, тратит время и бюджетные деньги, а в результате все равно специалиста экономика не получает, хотя в определенном смысле это, возможно, уберегает нас от тяжелых последствий.

«Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне»

– Закон, ограничивающий платное образование по гуманитарным специальностям – знак того, что государство не нуждается в таких специалистах? Их переизбыток или падает их ценность по сравнению с технарями?

– У нас есть несколько проблем в нынешней ситуации, и они не разграничены. С одной стороны, есть избыток подготовки по каким-то специальностям и направлениям подготовки относительно потребности рынка труда. С другой стороны, странная картина сложилась в прошлом году с поступающими на специальность ЖКХ – в Москве туда были зачислены лишь 12 человек, и те на договорной основе. И ни одного на бюджет. Видимо, не было выделено бюджетных мест. Нам не нужны специалисты в сфере ЖКХ, у нас там отсутствуют кадровые проблемы?

Подготовка по государственно-муниципальному управлению (ГМУ) идёт преимущественно на платной основе. На это направление подготовки в Москве в прошлом году было выделено 363 бюджетных места, а более 2000 студентов поступили учиться за плату.

Получается, что чиновничий корпус у нас готовится платно. А вот кто пойдет потом в госаппарат работать – бюджетник или платник, мы не знаем. И не задумываемся над тем, что из этого следует. А стоило бы – ведь корни коррупции откуда-то растут. В настоящее время платный прием на ГМУ ограничат, но он все равно останется большим.

Вообще, люди, получившие гуманитарное образование, как правило, достаточно гибко могут предлагать себя на рынке труда: например, лингвисты, не нашедшие вакансий переводчиков, способны работать в школе, вести кружки, устраиваться репетиторами. Люди, окончившие технические вузы, тоже часто работают не по специальности, причём иногда даже в большей степени, чем гуманитарии. Но их гибкость, как правило, немного ниже, чем у гуманитариев. При этом в среднем примерно 30% выпускников вузов работают не по специальности, среди инженеров – около 40%.

Профессиональное образование – это не только подготовка кадров

– Можно ли сказать, что СПО вытесняет высшее образование, учиться в вузе уже не так важно и престижно, как раньше?

– Нет, конечно. Всё равно, по данным социологических исследований ЦЭНО, 60% родителей хотят, чтобы дети получали высшее образование. 18% родителей предпочитают, чтобы их дети пошли в СПО, 22% родителей, как правило, до сдачи ОГЭ и ЕГЭ не определяются в своём мнении. Но в целом больше половины родителей хотели бы дать своим детям высшее образование.

– 1 апреля 2025 года были приняты поправки в Закон «Об образовании в Российской Федерации». Они заключаются в том, что в ряде регионов проводится эксперимент, который позволяет ребятам, поступающим на рабочие профессии, сдавать только два обязательных ОГЭ – по русскому языку и математике. Перечень профессий каждый регион определяет в зависимости от потребностей своей экономики. Первый зампред комитета Госдумы по науке и высшему образованию Олег Смолин считает, что это ограничивает права детей на выбор дальнейшей траектории: если они сдают только 2 ОГЭ, в десятый класс их уже не примут, а в СПО они поступят только на те профессии, на которые им разрешат. Разделяете ли Вы эти опасения?

– У нас есть категория подростков – 8,5% по РФ, которая после окончания 9-х классов как бы «выпадает» из статистики, поскольку их дальнейшая траектория нам неизвестна: они не поступают ни в 10-е классы, ни в колледжи.Аналогично после 11 класса из системы образования выбывает около 4,3%. То есть всего мы не знаем о судьбе примерно 12% окончивших школу. Вероятно, они выходят на рынок труда в поисках неквалифицированной работы как курьеры, сотрудники пунктов выдачи товаров и тому подобное. Или по разным причинам не работают – болезнь, семейные проблемы, армия…При этом, когда мы говорим о системе образования, то почему-то считаем, что это исключительно про подготовку кадров. И вот дети, сдавшие только 2 экзамена, в будущем получат ограничения их образовательной и профессиональной траекторий. А ведь государство решает еще и задачу, чтобы те, кто по каким-то причинам не может или не хочет учиться, не шаталась по улицам, не попадали в криминогенную среду …

Поэтому лучше сделать два экзамена, чтобы они могли их сдать, а потом пойти в СПО, а мы могли их чему-нибудь научить. Вопрос заключается в том, хватит ли у нас в системе СПО преподавателей и мастеров производственного обучения, численность которых падает. И еще один вопрос – а чему этих ребят мы будем учить?

Когда мы перенаправляем молодежь в систему СПО, мы должны хорошо понимать, какое будущее мы проектируем. У меня нередко возникает мысль, что решаются текущие проблемы в ущерб будущему. Вот здесь не хватает рабочих рук, сюда направим поток молодежи. Но у нас искусственный интеллект уже вовсю входит в жизнь и ее заметно меняет.

Я в последнее время вдумываюсь в направления подготовки и специальности в вузах. Для меня загадка: кто идёт учиться на техносферную безопасность или эксплуатацию железных дорог (с этим легче, если родители имеют отношение к железнодорожному транспорту). Откуда школьник узнает про эти специальности, что ему говорят эти названия?

– Это вопрос профориентации.

– Я думаю, что люди, проводящие профориентацию, слова «техносферная безопасность» не знают, и эти 189 направлений подготовки и специальностей в вузах в голове не держат. В ХХI веке технологии в мире так стремительно меняются, что строить прогнозы даже на ближайшее время практически невозможно.

Когда мы спрашиваем студентов СПО и вузов, почему они выбрали именно тот колледж или вуз, ту или иную специальность, они ссылаются на мнение родителей, друзей, а вот роль профориентации в их самоопределении ничтожна.

Роботы не решают кадровые проблемы?

– Мне кажется, здесь должны работодатели включаться, о чём всё время говорят.

– Работодатели скажут, что им нужно в ближайшее время, они в основном думают про год, максимум про три, а через 4-5 лет обучения всё уже будет по-другому. Мы живем в эпоху неопределённости, и у людей даже выработалась негативная реакция на быстрые перемены. Но боятся одного, а перемены происходят совсем по-другому.

Лет 10 тому назад боялись, что роботы заменят швей и сапожников, и будут робо-швеи и робо-сапожники. И большая часть рабочей силы из развивающихся стран окажется невостребованной. Но сапожники и швеи пока работают, а роботы на их место, если и приходят, то очень постепенно (во всяком случае мы про это ничего не слышим и не видим в инфопотоке). Да, в Китае человекоподобные роботы ходят на парады, выступают в марафонах, но почему-то КНР боится снижения численности населения. Если бы роботы легко заменяли человека, то мы бы не обращали столько внимания на демографию. Тем не менее технофобия вполне себя проявляет, но теперь в развитых, а не развивающихся странах. Под страхом безработицы из-за распространения ИИ сегодня живут многие «белые воротнички». Думаю, это пройдет. Например, недавно в США боялись, что ИИ заменит рентгенологов, но в последние годы потребность в них стала, напротив, расти, поскольку с внедрением ИИ рентгенологические исследования подешевели, что привело к росту их доступности и увеличению объема соответствующих услуг.

ЕГЭ: прогнозы

– Возвращаясь к тому, с чего мы начали: ЕГЭ оправдал те ожидания, которые на него возлагались в самом начале – повышение образовательной мобильности, расширение выбора вузов и специальностей для выпускников школ? Каковы Ваши прогнозы насчет развития этой системы ГИА?

– Да, ЕГЭ оправдал первоначальные ожидания. И здесь показательно недавнее интервью с руководителем Рособрнадзора Анзором Музаевым, который сказал, что ЕГЭ будет развиваться, совершенствоваться, вопреки предсказаниям оппонентов. Останется индикатором уровня подготовки и одним из регуляторов абитуриентских потоков.

Когда я готовила доклад, то очень хотелось пошутить, что ЕГЭ – это не роскошь, а средство передвижения. Все те беды и обиды, которые теперь связывают с Единым экзаменом, раньше связывали с экзаменами в вузы, подсчитывали доходы репетиторов, которые в Москве уже в советское время (середина 1960-х) были по тем меркам огромными. Потом для поступления надо было обязательно брать репетитора из вуза, все роптали по поводу взяток и т.п. Все это ныне забыто. А ЕГЭ как был «камнем преткновения», так и остается… Но, как давно известно, «и это пройдет».