Елена Васильевна Яновицкая: учить каждого при помощи всех
В «Педагогике сотрудничества» нет ничего придуманного, нет фантазии, нет утопии. Манифест педагогики сотрудничества – это даже не проект, не программа и не задание. Это описание опыта, практик, новаторской учительской работы, которую делали десятки учителей. Симон Соловейчик своей уникальной, гениальной оптикой, увидел, собрали из этих осколков новаторства гармоничную картину целостной педагогики. В манифесте так и написано: «Мы долгие годы вырабатывали такую педагогику, которая неотвратимо ведёт к сотрудничеству с учениками». Долгие годы!
Школьная практика всегда предшествует теории и концепции. Только из учительского новаторства возникают новые и эффективные педагогики, иначе никак.
Нет особых делянок новаторского опыта, экспериментирования, проб учить по-другому – не будет и обновления школы. А не будет обновления школы – система образования безнадежно отстанет от тех перемен, которые происходят в жизни, причем происходят неизбежно и беспрестанно. Эти перемены создают новые условия взросления, новые обстоятельства социализации, самореализации детей и взрослых. Делать вид, что эти условия и обстоятельства не меняются, – городить башню отчуждения вместо школы.
«…в 1953 году в Ленинградском институте усовершенствования учителей Елена Васильевна Яновицкая сделала доклад "В классе сорок человек" – в то время меньше сорока в классах и не бывало. Тогда главным, что вызвало гул возмущённого недоумения в зале, был отказ от обязательности домашних заданий».
Это цитата из очерка Андрея Русакова, выдающегося подвижника гуманистической педагогики, журналиста и писателя, который мы сегодня публикуем в серии «Герои педагогики сотрудничества». Прошло 73 года, начался учебный год 2026/27. Дети сегодня уйдут с уроков с огромным домашним заданием, потом их отвезут на кружки, если повезет родиться в состоятельной семье в большом городе, потом к ним придут репетиторы, в даже если их семьям придется отказать себе в необходимом – будущее детей ценнее. А урок в школе – это было так, обязательная часть ритуального образования. Как налог, который платим на школу, не ожидая от нее качества, достойного нас. И дети платят этот бесполезный налог – своим временем, несбывшимися надеждами, разочарованием.
Попробуйте изменить это. Прочитайте очерк Андрея Русакова о Елене Васильевне Яновицкой с карандашом в руках. Возьмите на заметку глубокие идеи, а главное – эффективную методику «учить всех и каждого». После – зайдите в нейросеть и сделайте промпт, с помощью которого восстановите уникальную методику Яновицкой, она доступна каждому и сегодня мы нуждаемся в ней как и прежде.
Александр Адамский
«Чтобы идея сотрудничества не осталась пустым словом, она должна быть подкреплена методикой. Сотрудничество с детьми нельзя объявить или ввести с новой четверти, его приходится годами добиваться. Мы долгие годы вырабатывали такую педагогику, которая неотвратимо ведёт к сотрудничеству с учениками».
Из Манифеста «Педагогика сотрудничества»
«…Мы убеждены (и многократно испытывали эти убеждения на практике), что дело не в маленьких классах, не в деньгах, не в техническом оснащении. Дело в таких педагогических системах, которые могут на уроке защитить интересы ученика и обеспечить индивидуальный темп и направленность учёбы в условиях коллективной работы. Дело не в разделении детей по способностям – а в разноуровневом подходе к построению учебного материала. Не в оснащении дорогостоящим оборудованием – а в оснащении учителя методическими разработками для каждой темы учебного курса так, чтобы обеспечивать его подачу широко, занимательно, а освоение – надежно в основном содержании. Дело не в программах нравственного воспитания – а в том, чтобы воспитательный процесс возникал не параллельно обучению, а внутри него. Не в обучении каждого поодиночке – а в разнообразии форм учебной работы, где бы каждый мог выбирать посильные и интересные средства достижения успеха…» (Елена Яновицкая)
«Педагог с восьмидесятилетним стажем» – так весело представлялась коллегам Елена Васильевна Яновицкая. Как-то она решила провести небольшой опрос среди друзей о толковании термина «педагогика». И вот один из замечательных петербургских школьных директоров ответил на него так: «Педагогика – лженаука, увлечение которой процветало с начала семнадцатого до конца двадцатого века. В представлении адептов суть её заключалась в попытках целенаправленного изменения человеческой личности путём обучения индивида основам классических наук».
Действительно, если так понимать педагогику – то она ближе к алхимии, нежели к чему-то осмысленному – соглашалась Елена Васильевна.
Её вынесенное из опыта жизни определение звучит совсем по-другому: педагогика – наука об организации общения людей. Общения, которое разворачивается как минимум в двух измерениях: «для передачи опыта предшествующих поколений – и для взаимного обогащения творческих сил представителей поколения растущего».
Так педагогика из лженауки начинает превращаться во что-то стоящее, когда в центре её внимания оказываются те элементарные ситуации общения, в моменты которых люди учатся друг у друга жить на этом свете разумно, успешно и радостно.
Если мы разбираемся в «элементарном строении» человеческих отношений, то нам открываются закономерности того, почему «атомы общения» могут сложиться в «молекулы», создающие «доброкачественное» вещество учебной жизни.
Впервые доклад о своём подходе Елена Васильевна представила в 1953 году в Ленинградском институте усовершенствования учителей. Назывался он «В классе сорок человек» – в то время меньше сорока в классах и не бывало. Тогда главным, что вызвало гул возмущённого недоумения в зале, был отказ от обязательности домашних заданий.
Но в этом правиле открывался первый краеугольный камень предложенного взгляда на вещи: школьную программу можно освоить на уроках, а остальное время важно оставить детям на лично выбранное дополнительное образование.
Впрочем, дело не только в уважении к детскому времени. Прежде всего, здесь решается вопрос о позиции учителя: готов ли он на уроке именно учить детей, а не контролировать, хорошо или плохо те учатся дома под надзором родителей (превращая меру родительского надзора в свою оценку личности ученика).
А во-вторых, за этим звучала ясная убеждённость Елены Васильевны: в школе есть козырь, которого нет у родителей, в руках учителя есть главный ресурс: возможность учить каждого при помощи всех.
Восемьдесят лет своего стажа Елена Яновицкая отсчитывала с момента первого урока, который она дала в десятилетнем возрасте, в 1927 году. На фоне столь долгой биографии невольно хочется привлечь к сюжету несколько рассказанных ею историй. Вот первая из них.
Уроки в пожарной команде
«На углу Лиговки и Обводного была пожарная команда; мой папа работал там начальником, бранд-майором (так громко это называлось): он управлял шестёркой лошадей, которые тащили к местам пожаров огромные бочки. Тогда в Питере было много деревянных построек, перекрытий, крыш, сараев во дворах – всё это здорово горело.
Отец мой сам был малограмотным человеком, два месяца учился в первом классе. Свою фамилию (у меня фамилия девичья была Феоктистова) не мог написать без ошибки. А вот мама с похвальным листом окончила церковноприходскую школу, четыре класса. Хорошо знала грамоту, много романсов и песен; она и папу учила, и нас.
И вот однажды папа приходит домой и рассказывает: много ребят прислали из деревни тушить пожары. А парни все неграмотные; росли во время гражданской войны, а какие тогда были в деревнях школы... И отец предложил: «Лена, ты уже в третьем классе, читать-писать умеешь, – научи этих ребят. А то у нас кассир – такой жулик; выдаёт деньги – а они не могут ни сосчитать, не расписаться. Он кому сколько хочет, столько тому и даёт».
И вот мы начали заниматься. Между выездами на пожар, в дневальном помещении. Стены его были покрашены серовато-голубоватой краской, и на них можно было известкой что-то написать (ни мела, ни карандашей, ни тетрадей, конечно, не было).
Но вот беда: только мы начинаем с кем-то одним работать – вдруг тревога, пожар. Из дневального помещения вниз вела медная труба – и по тревоге – р-раз, они по ней все съехали. Минута – и никого нет. Чувствую, что не успеваю ничего сделать, пока по одному вызываю. Их ведь человек тридцать. Что делать? И я придумала вызывать к стене сразу по несколько человек.
И вот вдоль всей стены, к которой можно было подступиться – стояло человек десять, и я между ними ходила, каждому поправляла, его рукой водила, спрашивала, предлагала посмотреть друг на друга – вот у этого лучше, у этого хуже, сравните. Ходили, сравнивали. Так я проработала месяца три. Они у меня все научились складывать буквы в слоги и слова; образованность, конечно, была ещё та, но, во всяком случае, абсолютно безграмотными они уже не были».
Приём стал первым из множества в собираемой десятилетиями тысячи «мелочей», без которых на взгляд Елены Васильевны не могла ожить никакая «великая дидактика». Зато дидактика и общая логика метода позволяла видеть в «тысячах мелочей» не мешок, ими набитый, а возможные элементы структуры, где каждая находка искала своё значимое место; могла оказаться при этом и постоянно востребованной, а могла быть и всегда заменимой другими.
Потом в жизни Елены Яновицкой была учёба на предвоенном физфаке Ленинградского университета, встреча со школой уже в роли учительницы. Затем – поезд, на котором учителя с ребятами должны были выехать; его остановили 24 августа 1941 года – кольцо вокруг города замыкалось. («Поезд был огромнейший, товарный, тысяч пять должен был везти. Простояли неделю, и нас распустили. Вывезти смогли только через год»).
Потом – блокадная зима, эвакуация с детьми (тремя собственными и пятьюстами школьниками, которых еле удалось собрать из прежнего списка в пять тысяч ребят) в августе 1942 года через Ладожское озеро – и преподавание в школе для эвакуированных в Нижнем Тагиле. Именно там – скорее интуитивно, чем осознанно, – начали складываться основы подходов к разноуровневому обучению и обширная коллекция его методов.
1942–1943 учебный год, последняя четверть
«В 1942 году я попала в Нижний Тагил, в школу номер 5. Мужская школа, директором был попавший на отдых после ранения офицер, старавшийся держать школу крепко в руках.
Пришла в школу не сразу (несколько месяцев ленинградских ребят устраивали) – а в конце третьей четверти, в апреле. Классы были смешанные – половина эвакуированных ленинградцев, половина своих. После всех передряг я была рада, наконец, поработать спокойно, пусть даже с двойной нагрузкой. Да и трое собственных детей…
В первой, второй и третьей четверти физика не преподавалась, не было учителя. И получилось, что я за одну четвёртую четверть прошла всю физику за год. Я была сама удивлена. И только потом осознала, что делаю. Никто не безобразничал на уроках (а у всех остальных безобразничали). Никто не приходил без тетради, без книг. А не было ни кабинета, ни элементарных физических пособий…
Тогда экзамены проводились ежегодно. Вдруг приходят ко мне на экзамен заведующий тагильским ГОРОНО вместе с директором. А потом ещё вопросы задают ребятам! Я рассердилась, говорю: «Товарищи! Мало того, что я за одну четверть дала годовой курс физики; но даже по обычным правилам нельзя задавать больше трёх вопросов, да и то по теме билета. А вы задаёте ребятам по пять вопросов и по самым разным темам!» Они извинились передо мной и потом объясняются: «Вы нас простите, но мы не могли поверить, что за четверть можно научить так в школе, где за год-то мало что получается…»
«Тогда, – вспоминала Елена Васильевна, – я впервые почувствовала силу тех наработок, которые у меня в душе сложились».
Половина её учеников были полуживыми, чудом выжившими. Странно было требовать от них того, с чем они не справлялись, надо было разобраться в том, что составляет трудность для каждого, придумать такую логику подачи учебного материала, чтобы никак нельзя было не понять.
Так возникал принцип мельчайших пошаговых алгоритмов, простейших шагов, доступных каждому ребёнку при освоении главного в любой учебной теме. А параллельно складывался и принцип разных типов уроков – и разные форматы работы на каждом из них.
…После войны Яновицкая вернулась в Ленинград. Трагикомические истории тех лет она начинала зарисовками из школы, где её предшественника забросали булыжниками ученики, пока тот бежал через школьный двор, спасаясь из разгромленного физического кабинета.
Проявившийся тогда бодрый и решительный стиль учительского поведения из сегодняшнего дня выглядит то ли удивительно-героическим, то ли авантюрным, но самой Елене Васильевне казался всегда вполне естественным и органичным. Или в героических обстоятельствах странно вести себя без должной смелости?
Анатоль Франс придумал когда-то лозунг: «Учиться надо весело! Чтобы переварить знания, надо поглощать их с аппетитом!» И учителю, полагала Елена Васильевна, никогда не помешает созвучный девиз: «УЧИТЬ НАДО ВЕСЕЛО!»
Тогда уже более осознанно, нежели интуитивно, начали определяться основные подходы к разноуровневому обучению и обширная коллекция приёмов; если не «дидактическая система», то метод, оптика взгляда на вещи.
Вскоре Яновицкую назначили директором новой школы на Охте, куда окрестные школы с радостью «скинули» проблемных детей.
История о школе слоновой кости
Через несколько лет меня пригласили директором в новопостроенную школу. Окружающим школам было объявлено число учащихся и учителей, которых надо было сюда перевести. Как вы думаете, кого они переводили? Только тех, от кого хотели избавиться.
А при этом и стены в школе, и парты, красили под слоновую кость. «Да-а, думаю, какого же они цвета должны стать через пару месяцев...» Я, конечно, пыталась протестовать – это же страшный детям вред, когда отбирают и замыкают друг на друге только самых отстающих, только самых запущенных. Но от меня лишь отмахивались.
И вот с первого июня я обклеила весь район объявлениями: открывается новая школа, просим приходить для беседы с администрацией. Ко мне всё лето шли мамы, папы, братья – с тем учеником, кого ко мне переводят. А параллельно и я сама, получая списки и адреса, ходила по квартирам и знакомилась. К концу августа я была знакома с большинством учащихся и их родителей. Все классы были скомплектованы. Собирались классами на соседнем пустыре. Ну, школу, как положено, сдавали с 31-го на первое, а парты вносили в ночь.
С учителями я стала знакомиться, как с ребятами. Почти у всех побывала дома, посмотрела на их семейные обстоятельства, посмотрела, чем их можно поддержать. И я ни одного не выгнала, хотя с некоторыми возилась долго. Я сказала учителям: не ставьте ни одной тройки там, где её нет. Не обманывайте ни себя, ни меня, ни детей, ни их родителей. Из всех учеников только 47 человек кончили первую четверть без двоек. У большинства двоек было чуть не по десятку. По результатам первой четверти мы были на самом последнем месте в городе по успеваемости.
А в Ленинграде была устойчивая традиция: руководство трёх наименее успевающих школ снимают с работы. Вот нас с завучем вызывают на ковёр. Завуч возмущается: «Давайте, мы им объясним, кого нам дали!» Я говорю: «Нет, мы им скажем другое. Да, такими мы их получили. Но при этом школа, у которой парты и стены цвета слоновой кости, – не имеет на стенах ни одной царапины, все белые парты – как новенькие, паркет под доской мелом не затоптан, туалеты блестят кафелем, а в коридорах накапливается выставка картин-репродукций Русского музея, и пустырёк вокруг школы благоустроили». Нас выслушали с некоторым удивлением, предыдущих две пары директоров-завучей выгнали с работы, а нам сказали: «Ну ладно, посмотрим, что выдадите во второй четверти».
А во второй четверти успеваемость без всякой подтасовки оказалась на среднем уровне города. К концу же третьей четверти Дворец пионеров проводил олимпиады по физике, химии и математике. И из всех городских школ наша школа выставила самую крупную команду. Победителей было, конечно, немного – парочка грамот, но скольким захотелось участвовать в олимпиаде! 22 человека! Из остальных школ – максимум по 10.
Тогда удивились: и это школа, которая полгода назад была худшей в городе? «Может, вам приказали, заставили?» – спрашивали наших детей. Нет. Они только гордились и радовались. Конечно, наша школа не вышла в число лучших по успеваемости, но по интересу к учёбе – наверное. Да и по уважению к себе.
Что тогда сработало? Дидактические идеи – или работа на взаимное доверие? Впрочем, для Елены Васильевны одно было трудно представимо без другого. Как знать: будь дело годы в восьмидесятые, когда директор и школа могли держаться друг за друга – возможно, 151-я школа стала бы знаменитой – но в пятидесятые года практика перекидывания директоров была нормой («Раз здесь исправили, надо и новую школу поднимать»), а работа коллектива едва лишь складывалась и со временем вернулась в обычную колею. Можно ли было в это время уже говорить про «систему пятиуровневого обучения» – или лишь про замыслы её, отразившиеся в докладе 1953 года? Или они созрели уже к другому докладу, в 1968 году в Новосибирском университете, где можно было ссылаться на опыт ещё полудюжины школ?
Андрей Русаков
