Для оценки происходящих на наших глазах протестов лицеистов во Франции я бы обратился к известным событиям более чем полувековой давности, известным как «Майская революция 1968». И тогда, и сейчас мы видим ряд схожих проявлений: протестную активность студенчества и лицеистов; блокаду образовательных организаций, перевернутые мусорные баки на улицах; противостояние с полицией и, самое главное, понимание того, что образование и образовательная среда – это важнейший и долговременный политический фактор.

Однако преобладающий вектор нынешних выступлений – во многом противоположный по сравнению с 1968 годом. Тогда доминирующим настроением было освобождение молодежи от любого рода порабощения системой власти, включая навязанные ценности «успеха» и «потребления».

Сейчас отказ в доверии власти связан не столько с поиском неясных альтернатив нынешнему порядку, сколько с фактической неспособностью государства и политиков обеспечить реализацию заявленных целей и приоритетов.

Иными словами, если в 1968 году государство выступало для участников беспорядков в качестве носителя репрессивных практик и в этом качестве заслуживало лишь «отмены», то сейчас острие протеста направлено на формирование прозрачной и финансово обеспеченной государственной политики, в основе которой – принятие государством ответственности за состояние и развитие образовательной сферы. И в этом – существенное различие.

Естественно, эту ситуацию пытаются использовать и левые, и правые силы. Для левых, наиболее ярким представителем которых является Жан-Люк Меланшон с его «Непокорённой Францией», молодежный протест – это признак уже начавшейся политической мобилизации, которая повышает его шансы на выборах 2027 года и, в конечном счете, создает необходимые условия для радикального поворота французской политики влево. Среди правых сил выделяется Марин Ле Пен и её партия «Национальное объединение», которая предсказуемо придерживается противоположного принципа: «вандал платит» (т.е. весь ущерб должен быть возмещен самими демонстрантами или их родителями), и поддерживает действия полиции.

Еще одним фактором, отличающим современную Францию от 1968 года, является существенная трансформация роли и места иммигрантов. Несмотря на то, что и тогда некоторую роль в событиях играли выходцы из Алжира, значимость этого факта совершенно несопоставима с уровнем присутствия во французском обществе сторонников радикального ислама и пропалестинских активистов, склонных к максимальной радикализации протеста.

И всё же первопричиной французских протестов я бы назвал провал государственной образовательной политики, и, более широко, самого «центристского» государственно-политического проекта просвещения.

И здесь мы можем без труда найти многие характерные проявления срыва нашей перестройки и связанного с ним краха советского проекта. Ведь перестройка была задумана изначально как проект повышения качества и эффективности политико-административной системы советского общества, предполагающий ее сохранение и укрепление, что никоим образом не предотвратило крах советского государства в течение нескольких последующих месяцев.

В этом отношении наиболее тревожными являются не сами факты беспорядков, но то, что на фоне определившихся интересов правых и левых сил (последних – существенно усиленных сторонниками радикальных религиозных течений), мы не наблюдаем сколько-нибудь ясной стратегической программы в центре: есть попытки тактических ответов на запросы протестующих, но главная проблема – обесценивание общего образования, с профессиональной, социальной, карьерной точки зрения – даже не обозначена.

Эта проблема отнюдь не специфична для Франции, Испании или какой-то другой европейской страны, уже столкнувшейся с массовыми выступлениями учащихся. В подавляющем большинстве стран мира, в которых во второй половине XX века полное среднее образование становится не только общедоступным, но и общеобязательным, к концу XX века подобная трансформация затрагивает и высшее образование. То есть за последние 50–70 лет мы стали свидетелями и участниками тектонического сдвига: система образования, которая предназначена для обеспечения кадровых потребностей будущего, становится самым значительным потребителем «сегодняшних» ресурсов – финансовых, кадровых, человеческих.

Соответственно, ни одно государство и общество, включая самые развитые, оказывается неспособным обеспечить приемлемый уровень образования для всех и, как следствие, происходит повсеместная деградация массового образования – и общего, и высшего.

Здесь же следует отметить, что возможности коммерциализации образования и перевода его в режим «долгосрочных инвестиций в индивидуальную карьеру» также подходят к своему исчерпанию, поскольку вне зависимости от того, получено ли образование на платной или бюджетной основе, количество доходных позиций на рынке труда, обеспечивающих «возврат инвестиций», снижается. Отсюда возникает и общее ощущение социально-экономической неэффективности образования, но отменить нормы «Всеобщей декларации прав человека» и опирающиеся на них конституционные гарантии о его обязательном или общедоступном характере пока не решается ни одна цивилизованная страна, несмотря на дефицит кадров и ресурсов.

Практически нет сомнений, что на короткой дистанции («тактически») протест французских лицеистов будет погашен, но стратегически мы столкнёмся с очень серьёзными политическими, культурными трансформациями в ближайшие десятилетия. Не случайно волнения продолжились в Италии, Испании, т.е. странах, также испытывающих целый спектр социальных проблем, наряду с неэффективностью образования: сложностями адаптации мигрантов, ростом затрат на их социализацию, профилактику радикальных настроений и т.д.

Еще раз повторюсь: протесты лицеистов во Франции – это не случайное следствие тех или иных просчетов в государственной образовательной политике (хотя и они, несомненно, были!), но один из симптомов глобального антропологического кризиса, обусловленного резким обесцениванием всего того, что массовое образование могло дать для осмысленного человеческого существования: общественной солидарности, культурных привычек, рационального мышления и т.д. В этой связи попытка перехода образования в сегмент корпоративного рынка, его тотальная бюрократизация или же поглощение сферой цифровых технологий и ИИ – это всего лишь другие симптомы той же тенденции. Между тем, главная проблема – человеческой неприкаянности в мире после утраты «больших идеологий» – продолжает накапливать свой грозный потенциал…