В сентябре Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) опубликовала результаты PISA-2025. Исследование охватило больше 760 тысяч 15-летних из 91 страны и территории, Россия в их число не входит: не принимает участие с 2022 года по причине санкций. Выборка представляет около 33 миллионов подростков этого возраста. Результаты вызвали большой резонанс и среди экспертов в области образования, и общественности: средние баллы по ОЭСР оказались минимальными за всю историю PISA по трём ключевым направлениям – математической, естественно-научной и читательской грамотности. За три года результаты по чтению снизились на 14 баллов, по математике – ещё на 9 после рекордного падения на 15 баллов в прошлом цикле (PISA-2022).
Всего, по данным Русской математической школы, за десять лет потери составили 28 баллов в чтении и 22 в математике. И только естественно– научная грамотность осталась на прежнем уровне. Сингапур, где на высшем уровне TIMSS было 54% четвероклассников, по-прежнему в лидерах PISA: второй по естественным наукам, первый по чтению. Но и он за три года потерял 8 баллов в чтении и 12 в математике.
Анализируем итоги PISA-2025 вместе с главным экспертом Центра общего и дополнительного образования имени А.А. Пинского Сергеем Заир-Беком.
– Сергей Измаилович, в чем причины такого резкого падения результатов одного из самых главных международных исследований?
– Если честно, я, как и многие, ожидал, что после пандемийного пике 2022 года будет отскок вверх. Но увы, не случилось. И кривая падения даже больше, чем за промежуток между 2018-м и 2022-м годами. Некоторые пишут, что причина в ИИ, активно заползающим в образовательный процесс. Но проблема в том, что падение и там, где этого не происходит в силу неразвитости интернет-коммуникаций. Да и использование ИИ пока никто всерьез не исследовал, в том числе в разрезе и сопоставлении стран. Я не видел объективных данных, есть отдельные социологические срезы. Тут надо исследовать. Кроме того, PISA пока не опубликовала все данные, интересно дождаться третьей части. Поэтому я бы не торопился с быстрыми выводами.
И все же, есть несколько робких гипотез. Может, эти результаты – сигнал о проблемах с существующей моделью образования в целом? Дети стали другими, а модель не учитывает этих изменений и продолжает использовать налаженные каналы и дидактику, в целом? Может, имеет смысл посмотреть, а какие они теперь – дети – с позиций восприятия ими информации, возможностей и предпочитаемых каналов их когнитивного развития и саморазвития, их памяти, их ценностей, их эмоциональной устойчивости? Может, нужно подумать о разрыве между ними и учителями в плане несопряженности сигналов и их понимания?
Да, Сингапур как был лидером, так и остался. Но там свои особенности культуры взаимодействия в рамках образовательного процесса, высокая исполнительская дисциплина, готовность к восприятию больших объемов информации и использования разных видов действий. Хотя даже там результаты упали. А, может, это тоже последствия пандемии в отсроченном виде. Эти дети тоже теряли, но их потери могли оказаться сильнее, чем у тех, кто принимал участие в исследовании в 2022 году.
В общем, все валить только на ИИ и бедность – неправильно, как мне кажется. Надо разбираться, исследовать. Причем и навыки, и компетенции учителей тоже.
Мне кажется, это тоже важный фактор получившихся результатов. И, возможно, разные факторы могли сработать кумуллятивно. И поэтому докопаться до причин будет непросто.
– Есть эксперты, которые после публикации этих результатов пришли к выводу о том, что человечество в целом поглупело, и это не могло не отразиться на школе, на подростках. Люди почти перестали читать, разучились обрабатывать большие объёмы информации без помощи ИИ. Ну и, очевидно, само образование отстало от современных требований или, точнее сказать, от требований завтрашнего дня. Как Вы думаете?
– Мне не очень нравятся фаталистические заявления некоторых экспертов по поводу поглупевшего человечества. Человечество очень прагматично использует то, что ему необходимо исходя из имеющихся у него возможностей.
Когда говоришь с подростком, очень отчетливо видишь, что он рассматривает любую информацию именно с позиции нужности конкретно здесь и сейчас. И пытаться ему внушать, что это пригодится в будущем – бессмысленно. Он вас просто не поймет.
Объемы информации за прошедшие 20–30 лет увеличились в разы. Люди понимают, что им нужны конкретные навыки, конкретные знания для их непосредственной деятельности. А то, что не нужно сейчас, всегда можно добрать, доучить позже. Образование на протяжении всей жизни – это не просто слова. Люди именно так и живут. И мы не можем убедить делать и думать иначе. Да, читают меньше. Но не только дети. Пусть взрослые люди себе зададут вопрос: а когда они сами в последний раз читали большой художественный текст из классической литературы 19 или 20 века? Дети сегодня зачастую просто не понимают языка этой литературы. Вроде родной, а непонятный. Вроде о проблемах, но о непонятных. Вроде про людей, но о каких-то далеких.
Чтобы дети много читали, нужно, чтобы читали взрослые. И чтобы рассказывали, переводили тот язык на современный. Обсуждали. Этого часто не происходит в семьях, так стоит ли пенять на школу?
А попытки найти все причины в ИИ происходят зачастую из-за собственного страха перед неопределенностью, который он несет, из-за отсутствия сформировавшейся культуры работы. Это такая общая страшилка. Работе с ИИ тоже надо учить, но нередко этого не умеют делать сами взрослые: и родители, и учителя. Но учить лучше, чем просто запрещать.
И, видимо, важно понять, что такое сегодня современное детство, новым взглядом посмотреть на возрастную и педагогическую психологию, на дидактику.
– Что нужно менять в возрастной и педагогической психологии, в дидактике, методах обучения? Может, пора наконец отказаться от классно-урочной системы в пользу работы в малых группах, активнее применять проектные, исследовательские методики? Но будут ли они доступны среднестатистическим ученикам и учителям массовой школы? Наверное, сегрегация среди школ и учащихся неизбежна.
– Надо понять, видимо, а какие сегодня характеристики детства в разных возрастных периодах, какие они – эти периоды: такие же, как во времена Пиаже и Выготского, или уже другие, как происходит познание мира, как формируются познавательные мотивы, ценности и установки, как воспринимается информация. Таксономия Блума 1956 года и современная таксономия достаточно сильно различаются, она усложнилась. Отказ от классно-урочной системы, проектные методы – это производное, зависящее от понимания, а как вообще сейчас происходят процессы роста и развития человека в современном мире, чем они отличаются у ребенка 5, 9 или, например, 15 лет; что сейчас в нашем времени важно не упустить в раннем возрасте, чтобы потом в 15 лет это не стало проблемой для подростка, его родителей или школы.
Кроме того, есть много факторов, влияющих на развитие: где родился ребенок, в какой семье, какие культурные традиции влияют на его развитие, в каком социальном окружении это происходит. Социальное расслоение определяет многое, в том числе, влияет и на процессы сегрегации школ.
Сегрегация школ существует давно, она есть и сейчас, и даже увеличивается, несмотря на все усилия государств выровнять условия получения образования. Большие городские школы в столице кардинальным образом отличаются от сельских школ, например, в удаленных регионах. И даже внутри городской среды есть множество разных школ: в одних больше так называемых «элитных» детей, в других – больше детей из семей с невысоким социально-экономическим статусом. Одна школа ставит задачей готовить будущих инженеров, другая – будущих представителей творческих профессий. Это очень заметно и в результатах международных и российских исследований.
Я только что вернулся из дальнего региона. Прекрасный регион с великолепной природой и людьми. И на фоне многих других вполне благополучный. А немало детей хотят оттуда уехать. Природа для них не аргумент, чтобы остаться. Они говорят, что сама среда, в которой они живут – не для них, а для людей старше 35 лет. И исходя из этого понимания и формируются ценности, мотивы и набор тех инструментов (знаний, навыков, компетенций), которые для этих ребят реально важны здесь и сейчас.
– Что касается чтения, то как же поколения советских детей читали запоем Дюма, Фенимора Купера, Майн Рида, Джека Лондона и других писателей, и не отпугивало их то, что эти авторы жили в другом веке и в других странах. Может, потому, что чтение было тогда одним из немногих развлечений наряду с кино, а сейчас таких развлечений стало намного больше?
– Любовь к чтению не возникает сама по себе, она воспитывается в семье, где книги и их чтение – ценность, где этому уделяется время, и этого времени не жалко. Кроме того, как я уже сказал, язык литературы XIX–XX веков – это не современный язык, как правило.
Когда мой сын учился в школе, мы читали с ним одну из поэм Некрасова. И я все время спрашивал, как он понимает то или иное слово. А он не понимал, мы разбирались, иначе чтение превращается в скучный процесс.
Чтение большого романа – тем более. Особенно когда есть с чем сравнивать: с фильмами, с анимэ, с компьютерными играми, в которых все динамичнее, доступнее, четче доносится главная мысль, не надо долго ломать голову, что хотел сказать автор. Есть сигнал, есть быстрый ответ. В любом случае чтение требует постоянной работы воображения и размышлений. Если это не делать регулярно, то и нравиться это не будет. И при этом я не могу сказать, что подростки стали более поверхностными. Они тонко чувствуют, они хорошо разбираются во многих вещах, которые уже мне не очень понятны, они быстро схватывают то, что им интересно и нужно. Зато кажущееся им ненужное они просто либо не впускают себе в голову, либо выталкивают из нее.
Проблема в том, что они перестали доверять школе (как, возможно, доверяли предыдущие поколения детей) на слово, что многое из того, что в ней изучается, вообще-то пригодится в том или ином виде через некоторое время, не только для сдачи ЕГЭ и поступления в вуз.
И еще: чтение и письмо – два взаимосвязанных процесса. Привычка вдумчиво читать тесно связана с привычкой письменно излагать свои мысли. А с письмом тоже все изменилось. Писать большие длинные тексты становится для многих архаикой. Писать ручкой – тем более. И это тоже влияет на качество мыслительных процессов не самым лучшим образом.
– В июле Федеральный институт оценки качества образования (ФИОКО) опубликовал результаты Национального сопоставительного исследования качества общего образования за 2025 год. Там самыми низкими оказались результаты по естественнонаучной грамотности. Как Вы думаете, почему?
– Естественно-научная грамотность, к сожалению, традиционно невысокая у российских школьников. Это показывали и все срезы PISA, в которых участвовала Россия. Здесь проблема, скорее всего, комплексная. Достаточно долгое время предметы естественнонаучного цикла приносились в жертву другим дисциплинам. Они были не слишком популярны и у школьников. Это было связано с низкой учебной мотивацией и недостаточным обеспечением современным лабораторным оборудованием кабинетов физики, химии и биологии. Наконец, по этим дисциплинам наблюдается дефицит педагогов.
Развитие функциональной грамотности требует опоры на практические и лабораторные работы, постановку экспериментов, индивидуальную работу и работу в малых группах. Если этого нет, если времени на вдумчивое обучение не хватает в учебном плане, эти дисциплины просто неинтересны для школьников, потому что их заставляют «бежать» по программе.
Ну и еще важный аспект: сами естественные науки – те же физика, химия, биология – совсем иные сегодня по сравнению со школьными дисциплинами. Кроме того, для того, чтобы успешно осваивать эти учебные предметы, важна математическая подготовка, ведь математика – это фактически язык этих наук. Но в школьной программе такой прямой связи нередко не прослеживается. Вот и получается: содержание дисциплин устаревает, современного лабораторного оборудования недостаточно (точнее, оно есть не везде нужного качества и количества); часов на изучение предметов мало, учителя успевают только бегом пройти программу; нагрузка у них при этом высокая, времени на практические и лабораторные работы не хватает, индивидуальной и групповой работы тоже мало. Отсюда и результат. А ведь естественнонаучные дисциплины – это не только получение представлений о науках, но и основа для когнитивного развития. Эти предметы – про жизнь, про окружающую нас всех среду. Только этого ребята часто не видят из-за особенностей предметного содержания естественнонаучных дисциплин и используемых методов их освоения. Поэтому, когда в рамках PISA или отечественных исследований им предлагаются задачи именно из реальной жизни, они не могут понять, как это cоотносится с тем, что они изучали на уроках.
– PISA всегда учитывает не только результаты учащихся, но и так называемые контекстные данные – социально-экономический статус семьи, психологический климат в школе, наличие или отсутствие конфликтов и буллинга в детских коллективах, взаимоотношения между учениками и педагогами. Национальное сопоставительное исследование качества общего образования еще раз подтвердило непосредственное влияние этих факторов на успехи или неудачи детей. Как, по Вашему мнению, должны развиваться школы в этом направлении: внедрять антибуллинговые программы, повышать психологические компетентности учителей, делать воспитательную работу более интересной и разнообразной?
– Недавно мы проводили исследование, и в нем спрашивали родителей, что для них самое главное при выборе школы для своего ребенка. Большинство ставят на первое место именно благоприятную внутришкольную среду, доброжелательность и внимание учителей, индивидуальный подход и, наконец, хорошую атмосферу в классе.
В другом исследовании, которое проводилось в позапрошлом году платформой «Дневник.ру», говорилось, что наиболее важной причиной обращения к репетиторам является возможность прежде всего психологической поддержки в индивидуальном режиме. По сути, именно психологический комфорт, поддержка, безопасность наиболее востребованы в школе сегодня, именно этого не хватает. И во многом качество школьной среды определяется администрацией школы, ее командой, умением работать с родителями, видеть и эффективно решать возникающие проблемы, разрешать конфликты, предотвращать случаи буллинга. Поэтому и начинать изменения в школьной среде надо, прежде всего, с программ построения современных школьных управленческих команд, и второе – это работа с семьями.
Может показаться архаичным обращаться к советскому опыту, когда директор и классный руководитель знали прекрасно каждую семью, понимали, в каких условиях живут их ученики, какие проблемы их волнуют, причем, не по результатам анкетных опросов, а в живом общении с родителями учащихся. Но, как мне кажется, без хорошей связки семьи и школы и качественного прироста добиться труднее.
Ну и в любом случае тут важен индивидуальный подход. Просто массовые антибуллинговые компании и программы, масштабные курсы повышения квалификации слишком формальны, часто упираются в разнообразную отчетность, в которой и так тонут школы и учителя.
– Готовится ли какое-то обсуждение результатов PISA в научном сообществе? Насколько важны эти результаты для России, не принимавшей участия в этом исследовании?
– Я считаю, что важны. Эти результаты демонстрируют общемировые процессы, их причины и динамику. Мы о своих не знаем, но действовать вполне можем. Надо исследовать, надо понять, почему происходит то, что происходит на уровне психологии, социологии, дидактики, методик. Это большая работа многих отраслей наук. Я не знаю, будет ли обсуждение этой темы в скором времени, но думаю, что, конечно, будет.
